Против Иоанна, епископа Иерусалимского.


Письмо твое, показывая, что ты обладаешь наследием Господа, Которой, отхо­дя к Отцу, говорил апостолам: Мир оставляю вам, мир Мой даю вам (Ин. 14, 27), свидетель­ствует, что ты причастен и Его блаженства, так как именуются блаженными и миротворцы. Ты ласкаешь как отец, вразумляешь как учитель, наставляешь как первосвященник. Ты явился к нам не с наказующим жезлом, но в духе любви, кротости и смирения, так что прежде всего уже в слове своем ты отобразил смирение Христа, Который спас род смерт­ных не перунами и громами, а плачем в яслях [288] и молчанием на Кресте. Ибо ты читал, что сначала в прообразе Его было предсказа­но: Помяни, Господи, Давида и всю кротость его (Пс. 131, 1) и что потом осуществлено было в Нем Самом: Научитесь от Меня, ибо Я кро­ток и смирен сердцем (Мф. 11, 29). Поэтому, многое собирая из священных книг в похвалу мира и облетая, подобно пчеле, по различным пажитям писаний, в художественном слове своем ты пожал все, что было там сладкого и направленного к миру. Итак, во время борьбы мы призываемся к миру; распущенные для пла­вания паруса надуты свежим ветерком твоего увещания, так что не столько недовольными и гордыми, сколько гордыми и полными устами мы пили сладкие потоки мира.

Но что же нам делать, если в нашей влас­ти только желать мира, а не водворять оный? И хотя и желание имеет у Бога свою награду как намерение, но не совершённое дело и жела­ющих сокрушает печалью. И апостол, зная это, говорит, что совершеннейший мир утверждает­ся при желании той и другой стороны: Если возможно с вашей стороны, говорит он, будьте в мире со всеми людьми (Рим. 12, 18). И пророк говорит: мир, мир; и где же мир? (см.: Иер. 4, 10). Не велика заслуга иметь мир на словах и раз­рушать его на деле; стараться об одном, а по­казывать другое; на словах провозглашать со­гласие, на деле требовать рабства. И мы хотим мира, и не только хотим, но и просим; но мира Христова, мира истинного, мира без вражды, мира, в котором не скрывались бы ссоры, мира, который не порабощал бы как врагов, но соединял бы как друзей. Зачем порабощение мы [289] называем миром и не лаем каждому предме­ту своего имени? Где есть ненависть, там пусть упоминают о вражде; где любовь, там и толь­ко там пусть говорится о мире. Мы не рассека­ем Церковь и не отделяемся от общения отцов, но от самых, так сказать, колыбелей напита­ны млеком Православия. Ибо никто столько не принадлежит к Церкви, как тот, кто никогда не был еретиком. Но без любви мы не знаем мира, без мира не знаем общения. В Евангелии читаем: Если ты принесешь дар твой к жер­твеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди, прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой (Мф. 5, 23-24). Если без мира мы не можем приносить даров своих, то не тем ли более - принимать Тело Христово? С ка­кой совестью приступлю я к Евхаристии Хрис­товой и буду отвечать «аминь», когда сомнева­юсь в любви преподающего?

Прошу тебя терпеливо выслушать меня и истину не считать лестью. Имеет ли кто-нибудь общение с тобой против воли? Простирая руку, отворачивает ли кто-нибудь лицо и во вре­мя Святой Вечери дает ли целование Иудино? Я полагаю, что при твоем прибытии монахи не трепещут, а радуются, когда наперерыв выхо­дят тебе навстречу и, выходя из пустынных убе­жищ, стараются превзойти тебя своим смире­нием. Кто побуждает их выходить? Не любовь ли к тебе? Кто собирает воедино рассеянных по пустыне? Не преданность ли к тебе? Ибо как отец должен любить, так отец и епископ дол­жен быть и предметом любви, а не страха. Ста­рая [290] мысль: «Кого кто боится, того ненавидит; кого ненавидит, тому желает погибели» (Цице­рон). Поэтому и в наших писаниях хотя начат­ки несовершенных полагаются в страхе, но совершенная любовь изгоняет страх (1 Ин. 4, 18). Ты не требуешь от монахов подчинения себе и оттого более подчиняешь их. Ты целуешь их, они подклоняют выи. Ты представляешь собой простого воина и требуешь вождя, как бы один в числе многих. Свобода при угнетении скоро возмущается. От свободного никто не выигрывает более, как тот, кто не принужда­ет к рабству. Я знаю правила Церкви; известны мне определения каждого из них, и чтением и ежедневными примерами до сих пор я мно­гое узнал, многое испытал. Кто бьет скорпионами и думает, что персты его толще чресл отца, тот скоро расточает царство кроткого Давида (см.: 3 Цар. 12, 10-11). Римский народ не потерпел гордости и в царе. Тот вождь израильского вой­ска, который поразил Египет десятью казнями и которому служили и небо, и земля, и моря, представляется самым кротким из всех людей, каких тогда производила земля. И потому-то он и сохранял власть в продолжение сорока лет, что высоту власти умерял смирением и кро­тостью. Народ готов побить его камнями, а он молился за побивающих, он даже хочет быть изглаженным из книги Божией, лишь бы не по­гибло вверенное ему стадо. Он хотел подражать Тому Пастырю, о Котором знал, что Он поне­сет на раменах Своих и заблудших овец. Пастырь добрый, говорит этот Пастырь, полагает жизнь свою за овец (Ин. 10, 11). И ученик этого доброго Пастыря желает быть отлученным за [291] братьев своих и сродников своих по плоти, то есть израильтян (см.: Рим. 9, 3-4). И если он же­лает погибнуть, чтобы не погибли погибшие, то не тем ли более добрым отцам должно забо­титься, чтобы не раздражать чад своих и излишней строгостью не ожесточить даже самых кротких?

Письмо требует краткости, а огорче­ние заставляет писать пространнее. В своем миролюбивом, как он[1] говорит, но, как я думаю, самом язвительном письме он пишет, что я никогда не оскорблял его и не называл еретиком. Зачем же он сам оскорбляет меня, обзы­вая меня зараженным самой опасной болезнью и возмутителем Церкви? Зачем он, будучи раз­дражен другими, хочет щадить врагов и оскорб­лять невинного? Он говорит, что до рукоположения брата моего (Навлиниана) между ним и святым папой Епифанием не было никакого спора о догматах. Что же побуждало его все­народно рассуждать, как он сам пишет, о том, о чем никто не спрашивал? Ибо мудрость твоя знает, что споры подобного рода опасны и что безопаснее всего молчать, если почему-нибудь нет необходимости говорить о предметах важ­ных. Справедливо ли, что он стал таким вели­ким умом и такой рекой красноречия, что гово­рили, будто бы он в одном трактате о Церкви обнял все, о чем порознь о каждом предмете ученейшие люди написали бесконечные тысячи стихов? Впрочем, какое же мне до этого дело? Пусть знает тот, кто слышал, ведает тот, кто написал, и пусть он сам освободит меня от об­винения его. Я не был при этом и не слыхал. [292] Я один из всех, даже и не я один молчал, когда многие кричали. Сравним лица истца и ответчи­ка и поверим больше тому, кто окажется выше или по заслугам, или по жизни, или по учению.

Видишь ли, что я, как говорится, закрыв глаза, общо говорю об этом деле, не столько высказывая то, что знаю, сколько показывая то, о чем хочу умалчивать. Я понял и одобрил твою осторожность - что, заботясь о мире церковном, ты обходишь эти споры, как песни сирен, закрыв уши. С малых лет изучив Свя­щенное Писание, ты знаешь, в каком смысле нужно говорить о том или другом, знаешь, ка­ким образом в мнениях спорных твое взвешен­ное слово должно и не осуждать чужого, и не отвергать своего. Но чистая вера и открытое исповедание не нуждаются в изворотах и сло- воизвитиях. Во что просто веруется, то долж­но быть и исповедуемо просто. И я легко мог возвысить голос и среди войны и вавилонских огней сказать: зачем не на то отвечают, о чем спрашивают, зачем исповедание не просто, не искренне? Оно всего боится, ограничивает, все оставляет двусмысленным, движется как буд­то на иглах. Но при желании и ожидании мира и во время волнения страстей, отвечает он, не спрашивают: каким образом? Его безнаказан­но ругают другие, которых сам он, поруган­ный, поносить не смеет. Я между тем молчу: свою расчетливость теперь буду представлять или невежеством, или страхом. Что он сделает мне, если я буду его обвинять, когда он, как сам говорит, бранит меня, когда я хвалил его?

Все его письмо наполнено не столько изложением дела, сколько ругательствами против [293] меня. Имя мое часто выставляется и без вся­ких приличий, какими мы, люди, обыкновенно приветствуем друг друга, подвергается ругатель­ствам, поносится, как будто я изглажен из книги живущих, как будто его письма могут замарать меня; или как будто я когда-нибудь занимал­ся подобными пустяками, я, который с моло­дых лет, запершись в стенах монастырских ке­лий, желал более быть чем-нибудь, чем казаться. С тем, чтобы уязвить, он дает некоторым из нас почетные названия - как будто и мы не можем говорить о том, о чем никто не молчит. Злосло­вит клирика, рукоположенного из рабов, тогда как и сам не имеет таких клириков; пусть прочи­тает он, что и Онисим, возрожденный во время уз Павловых, сделался диаконом из рабов (к Фи­лимону). О, если бы и я мог говорить, о чем мно­гие кричат, и находить удовольствие в ругательствах! Тогда бы он понял, что и я знаю то, что знают все, и что я слышал о том, что известно всякому. Он говорит так, как будто ему назначе­на награда за клевету. Кто не устрашится такого едкого и проницательного ума? Кто в состоянии отвечать такой реке красноречия? Что выше: пе­реносить клевету или клеветать? Обвинять того, кого после полюбишь, или прощать грешника? Что легче перенести: то ли, что клеветник де­лается едилем[2], или что он делается консулом? И сам знает, о чем я умалчиваю, о чем говорю, что слышал и - чему, быть может, но страху Христову не верю...

Он обличает меня, что я перевел Оригена на латинский язык. Это не я один делал, а делал и исповедник Иларий; но оба мы переводили [294] реводили только полезное, отсекая кое-что вредное. Пусть сам почитает он, если знает (потому что я думаю, что при постоянном со­общении и ежедневных сношениях с римляна­ми ему не безызвестен латинский язык), или если в совершенстве не знает, то пусть ему переведут люди, обыкновенно занимающиеся этим, и тогда он узнает, что в том самом, за что он упрекает меня, я достоин похвалы. Ибо, передавая перевод и объяснение Писания, до­стоинство коих всегда признавалось за Оригеном, я постоянно отстранял его нечестивые мнения. Разве я когда-нибудь выпускаю в пуб­лику Оригена или других простых авторов? Знаю, что иной авторитет апостолов и иной прочих учителей - что те всегда говорят истину, а эти в некоторых предметах заблужда­ются, как люди. Это новый способ защиты - так признавать заблуждения Оригена, чтобы с ним осуждать и других, то есть, не осмели­ваясь явно защищать его, прикрывать подоб­ным же заблуждением многих. Шести тысяч томов Оригена не мог никто читать - так как он их не написал, и я, считая вероятнейшим, что здесь солгал передавший эти слова, а не тот, кому их приписывают[3].

Брата моего (Павлиниана) он называ­ет причиной раздора, человеком, который спит в монастырской келии и считает духовный сан не почестью, а тяжестью; и кроме того, до на­стоящего дня, успокаивая нас наружным видом [295] дружелюбия, он взволновал западных священ­ников, говоря, что этот юноша и почти отрок рукоположен пресвитером в его округе - Виф­лееме. Справедливо ли это, знают все палес­тинские епископы, ибо монастырь, в котором брат мой рукоположен в пресвитера и который по прозванию св. папы Епифания называется древним, лежит в елевферополиганском, а не в иерусалимском округе. Далее - его возраст из­вестен и твоему блаженству, и так как он про­стирается уже до 30 лет, то я думаю, что в нем этот вопрос, который во Христе таинственно показан был возрастом совершенным, не заслу­живает порицания. Пусть он вспомнит о древнем законе, и он увидит, что из колена Леви­на избирались во священники и после двадцати пяти лет (см.: Чис. 8, 24); или, если в этом одном свидетельстве он следует еврейскому подлин­нику, то узнает, что священник поставлялся тридцати лет. И чтобы он не говорил: Древ­нее прошло, теперь все новое (2 Кор. 5, 17), пусть послушает с Тимофеем: Никто да не пренеб­регает юностью твоею (1 Тим. 4, 12). И сам он, когда был рукоположен во епископа, немного был старше моего брата. Если же это позволи­тельно в отношении к епископам, а непозволи­тельно для пресвитеров, чтобы они не казались противоречащими своему имени[4], то зачем же сам он рукоположил пресвитера таких же лет или даже моложе него и, что еще больше, рукоположил священнослужителем другой Церкви? Он может иметь мир с братом только как с подчиненным, и когда епископ донес о сделанном [296] данном им рукоположении, он показал, что он не столько желает мира, сколько мщения под предлогом мира и удовлетворяется спокойствием тишины и мира не иначе, как имея на­готове угрозы. И если бы он сам рукоположил его, то, конечно, так любя скрытность, он мол­чал бы, чтобы что-нибудь не побеспокоило его. Если же он произвел раздор в Церкви, то ему не должно бы оказывать ничего, кроме почте­ния, следующего всем священникам.

Вот как далеко протянулась его защитительная и даже обвинительная, изворотливая речь против меня. Я отвечал ему в письме крат­ко и мимоходом, чтобы из сказанного мной он понял, о чем я умолчал, и знал, что мы, люди, - животные разумные и можем понимать его муд­рость и не так несмысленны сердцем, чтобы, подобно бессловесным скотам, слышать только звук слов, а не мысли. Теперь же прошу тебя простить моему огорчению. И ответить ему было делом гордости, и еще более - обвинить, хотя я так ответил ему, что более обнаруживал перед ним свое молчание, чем свою речь. Зачем они ищут мира вдали и хотят, чтобы его внуша­ли нам другие? Пусть сами они будут миролю­бивы, и тогда будет мир. Зачем они злоупотреб­ляют против нас именем твоего святейшества, чтобы застращать нас, и тогда как твое письмо звучит миром и кротостью, зачем их слова гро­зят жестокостью? Наконец, свое самое миро­любивое и призывающее к примирению письмо ты прислал через пресвитера Исидора; отсюда мы видим, что этого письма не хотели доста­вить те, которые лицемерно восхваляют мир. Итак, пусть они выбирают что угодно: мы или [297] хороши, или не хороши; если хороши, то пусть оставят молчание; если не хороши, то зачем же они ищут общения с недобрыми? Как много мо­жет смирение, он узнал из опыта. Кто теперь расторгает то, что когда-то он сам по своему желанию соединил из разделенного, тот показывает, что соединенное прежде теперь он раз­рывает по воле другого.

Недавно он[5] требовал, домогался, чтобы я отправился в ссылку. О, если бы он мог ис­полнить это, чтобы как ему желание это вменя­ется в дело, так и я не только по желанию, но и по исполнению этого получил бы венец ссыл­ки! Церковь Христова излиянием крови и тер­пением основана более, чем нанесением обид В гонениях возросла она, получила венец че­рез мученичество. И если те одни, с которы­ми мы имеем дело, любят жестокость, не уме­ют терпеть гонений, а умеют производить их, то и здесь есть иудеи, есть еретики различных толков и в особенности нечестивейшие манихеи: почему они даже словом не осмеливают­ся оскорбить кого-нибудь из них? Почему меня одного хотят изгнать, обо мне одном, имею­щем общение с Церковью, говорят, что я рас­секаю Церковь? Скажи мне, не то же ли значит это требование, что они изгоняют их (то есть еретиков) вместе со мной или что меня терпят вместе с ними - с тем только предпочтением для меня, что, по крайней мере, ссылкой отделяют от еретиков? О позор! Монах грозит ссыл­кой, домогается ссылки монахам же - и это делает монах, который хвалится, что он имеет [298] апостольскую кафедру! Народ этот не умеет поддаваться страху и к висящему над ним мечу протягивает шеи, а не руки: ибо кто из мона­хов, будучи ссыльным из отечества, не состоит в ссылке из всего мира? Зачем общественная власть, казенные издержки, суета по всему миру? Пусть только двинет пальцем, и я охотно вый­ду. Господня земля, и исполнение ея (Пс. 23, 1). Христос не ограничивается местом.

Кроме того, так как он пишет, что я че­рез тебя и Римскую Церковь привожу в обще­ние с той, от общения с которой я, по-видимому, отделен[6], то не нужно заходить далеко, чтобы полагать, что и здесь, в Палестине, таким же образом я имею общение и с ней. Именно - в Вифлеемской веси я, насколько от меня зави­сит, имею общение с пресвитерами этой Церкви. Отсюда видно, что свою неприятность не долж­но считать делом Церкви и каприз одного лица, и даже через него и каприз других, не должно называть общим словом Церкви. Поэтому я и теперь повторяю сказанное в начале письма - что я хочу мира Христова, желая согласия; и ; прошу тебя убедить его, чтобы он не силой вынуждал мир, а желал его. Пусть удовольствует ся он неприятностью наших прежних ссор; застарелые раны пусть, по крайней мере, закроет, новой любовью. Пусть будет таким, каким был прежде, когда по своей собственной воле любил меня. Пусть не текут у него слова от чужого чрева; пусть делает то, что сам хочет, а не то, чего хотеть побуждают его другие. Пусть он или как первосвященник управляет всеми [299] одинаково, или как последователь апостола оди­наково служит спасению всех. Если он покажет себя таким, то я охотно подаю ему руки, распро­стираю объятия; он будет иметь во мне и друга, и слугу и увидит, что я ему подчинен во Христе, как и всем святым. Любовь долготерпит, ми­лосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится... все покрывает, всему верит (1 Кор. 13, 4, 7). Любовь есть матерь всех добродетелей и крепка, как втрое сплетен­ный канат (Еккл. 4, 12), по слову апостола: вера, надежда, любовь (1 Кор. 13, 13). Веруем, надеем­ся и таким образом вследствие веры и надеж­ды соединяемся узами любви. Ибо и отечест­во оставил я для того, чтобы жить в пустыне спокойно и без всякой вражды; чтобы первосвя­щенников Христовых (если только они пропове­дуют правую веру) почитать не со страхом, как владык, а с уважением, как отцов; чтобы епис­копам воздавать должное как епископам и что­бы под именем одного не принуждали меня слу­жить другим, которым я не хочу служить. Я не так надменен, чтобы не знать, что следует воз­давать священникам Христовым. Ибо кто при­нимает их, не столько их принимает, сколько Того, чьи они епископы. Но пусть они доволь­ствуются своим почетным саном. Пусть они зна­ют, что они отцы, а не господа, и в особенности для тех, кто, презрев мирские почести, ничего не предпочитают спокойствию и миру. Молитвами же твоими Христос Бог Всемогущий да даст нам соединиться не под притворным именем мира, а с истинной и верной любовью, чтобы, угрызая друг друга, нам не быть истребленными друг от друга (см.: Гал. 5, 15).


[1] Иоанн, епископ Иерусалимский.

[2] Полицейский чиновник.

[3] Иоанн и Руфин говорили, будто бы папа Епифаний рассказывал, что он прочел шесть тысяч томов Оригена.

[4] Потому что слово «пресвитер» значит старейший.

[5] То есть тот же Иоанн, епископ Иерусалимский.

[6] То есть с Церковью Иерусалимской.